Писатель В законе. Криминальное интервью

Интервью было впервые опубликовано в газете «Завтра».
http://www.zavtra.ru/denlit/096/51.html

На телевизионные экраны страны вышел, уже в который раз, пятнадцатисерийный фильм «Гражданин начальник», снятый по романам Виктора Пронина «Банда». Как и фильм «Ворошиловский стрелок» по роману «Женщина по средам» он стал поистине народным фильмом. Его ждут, смотрят по нескольку раз, пересказывают друзьям и соседям.

У поэта Натальи Дали недавно вышла очередная книга стихов. У детективщика Виктора Пронина, по подсчетам некоторых критиков, вышло более двухсот книг. И, тем не менее, между ними состоялся вполне внятный разговор. Поскольку Наталья Дали знает криминальный мир не понаслышке, далеко не понаслышке, а Виктор Пронин пишет детективы не один десяток лет, то, вполне естественно, разговор получился с явным криминальным уклоном — в полном соответствии с той атмосферой, которая царит ныне на просторах России, в полном соответствии с той тональностью, с которой все мы с вами, дорогие товарищи, разговариваем с друзьями, любимыми женщинами и даже, о Боже, с непосредственным начальством.

Взглянуть на себя, на собственные книги, на убеждения и заблуждения с криминальной колокольни… Согласитесь, может получиться не только забавная картина, но и довольно интересная. Если, конечно, разговор будет искренним и нелукавым. Похоже, искренности в этом интервью предостаточно. А это уже неплохо.

Наталья ДАЛИ. Виктор Алексеевич, если вы не возражаете, то, учитывая характер будущего разговора, я бы хотела называть вас обвиняемым? Как вы к этому относитесь?

Виктор ПРОНИН. Знаете, Наташа, поскольку обвинение мне ещё не предъявлено, то, следуя процессуальному кодексу, я бы предпочёл называться подозреваемым. Тем более что моя фамилия и это слово «подозреваемый» начинаются на одну букву. А вы, к примеру, будете дознавателем — ваша фамилия и это слово тоже начинаются на одну букву.

Н.Д. Принимается. Итак, первый вопрос. Скажите, подозреваемый, что заставило вас в достаточно зрелом возрасте ступить на скользкий и чреватый путь создания детективных романов? Жажда славы? Денег? Желание окунуться в мир опасности и риска? Или какие-то внутренние особенности характера потянули вас к криминалу?

В.П. Может быть, для начала вы мне скажете, в чем я подозреваюсь?
Н.Д. Скажу. В подстрекательстве к совершению особо тяжких преступлений. Но об этом чуть позже. Вопросы здесь все-таки задаю я. Итак, что вы ответите? Уточняю… Ведь у вас уже была специальность горного инженера, вы закончили институт, какое-то время даже работали по специальности… И вдруг всё бросаете. Прокололись в чем-то?

В.П. Да, согласен. Я поступил опрометчиво.

Н.Д. Мягко сказано! Вы слиняли!

В.П. И опять согласен. Слинял. Скажу больше — тайком. Ночью. Ушел с работы и не вернулся.

Н.Д. А ведь всё в вашей жизни складывалось очень неплохо.

В.П. Даже хорошо. Я не боялся шахты, не боялся всех этих взрывов, обвалов, газа и пыли. Как-то заблудился в старых выработках, откуда вообще никто не возвращался. Темнота кромешная, над головой километр угольной породы, батареи сели, лампочка погасла… Я ничего не вижу не то чтобы на расстоянии вытянутой руки, но вообще ничего не вижу. Только стойки похрустывают под напором кошмарного веса земли, куски породы время от времени вываливаются откуда-то сверху… Я сел, подумал, вернее, попытался подумать — где мог оказаться?! Потом вдруг почувствовал запах свежего огурца. Запахи в шахте, во всех этих штреках, выработках распространяются очень далеко. И я пошёл на запах огурца.

Н.Д. И вышли к огурцу?

В.П. Да, девушка сидела на опрокинутой вагонетке и ела огурец.

Н.Д. Вы заврались, подозреваемый, девушки в шахте не работают. Запрещено законодательством.

В.П. А тогда еще работали. И ели огурцы, запах от которых распространялся на километры по подземным выработкам. В результате я сижу перед вами. А бывало, приходилось ползти по двести-триста метров в такой узкой щели, что пуговицы от шахтерской куртки обрывались. А сзади только хруст ломающихся стоек и шорох опускающейся породы. И только где-то далеко впереди не то лампочка, не то вспыхивающая сигаретка дает направление — ползи туда, пока обрушивающая порода не настигла тебя, дурака. Но страха не было.

Н.Д. А что было?

В.П. Скучно было. Просто скучно. А что касается денег… Я ушел в газету фотокорреспондентом и получал в десять раз меньше. В десять раз. Когда мои однокашники уже ездили на черных «Волгах», я всё еще мечтал купить велосипед.

Н.Д. Но было не скучно?

В.П. Было просто здорово! Просто здорово! Я носился по колхозным полям, по заводским цехам, по каким-то стройкам, клубам, рынкам… Я мчался с утра в редакцию, не представляя даже, где окажусь вечером, ночью, на следующий день! Какое было время!

Н.Д. Значит — слава?

В.П. Какая слава! Запорожская молодёжная газета! Мои снимки печатали, даже забывая частенько упомянуть автора! Какая слава! Вы не представляете, что это было! Отснять пленку, примчаться в редакцию, развести проявитель, закрепитель, развешивая химикаты на каких-то аптекарских весах, потом проявить пленку, над электрической печкой высушить ее, да так, чтобы не стекла с нее эмульсия, а ведь было — стекала эмульсия и вся работа нескольких дней уходила коту под хвост. А если все проходило удачно — надо было снимки отпечатать, высушить, отнести секретарю, убедить его, что они хороши, эти снимки. А как они могут быть хорошими, если приходилось печатать на просроченной бумаге, если химикаты давно слежались в комья, а глянцеватель… О, этот глянцеватель! Он работал только нижней своей третью, а в остальном оставался холодным, как наш редактор!

Н.Д. Я вижу вы пытаетесь меня разжалобить. Напрасно. Сами вы как считаете, могли бы вы оказаться на скамье подсудимых?

В.П. Вполне. Давно сказано — от сумы и от тюрьмы не зарекайся.

Н.Д. Тогда скажите, по какой статье вас могли осудить, если бы наше правосудие было более совершенным, или скажем, более исполнительным?

В.П. По какой статье?..

Н.Д. Должна сразу вам сказать, что любое ваше слово может быть истолковано против вас, поэтому вы имеете право не отвечать на вопросы, которые кажутся вам опасными.

В.П. Понял. Мне вполне бы подошла двести шестая часть вторая… Хулиганство. Не самое опасное, но вполне достаточное для нескольких лет заключения. Я плохо воспитан. Могу ввязаться в драку, когда еще остается возможность для беседы спокойной и рассудительной. Рассудительности хватает далеко не всегда. Я могу плеснуть томатный сок в ненавистную морду. Бывало. Я могу бросить камень в ненавистное окно. Бывало. Я хорошо знаю, что такое неуправляемый гнев, неуправляемая обида, неуправляемая жажда немедленно восстановить справедливость, как я ее понимаю.

Н.Д. Двести шестая — единственная ваша статья?

В.П. Что вы! Вы меня недооцениваете! Я мог бы отсидеть за воровство, за публичное оскорбление чести и достоинства и даже за похищение детей.

Н.Д. И вы до сих пор на свободе?!

В.П. Везёт. Но несколько раз я все-таки привлекался к ответственности за оскорбление чести и достоинства — когда работал журналистом в «Человеке и законе», в «Огоньке», в «Неделе»… Но наш суд — как известно, самый гуманный в мире — во всем разобрался и освободил меня прямо в зале суда.

Н.Д. А похищение детей?

В.П. Что сказать — было… Пьяница-муж забрал у матери ребенка и потребовал от нее же выкуп… И мы с ребятами провели успешную операцию. В результате обошлось и без крови, и без выкупа. Все были счастливы. Даже милиция, поскольку я избавил ее от хлопотной и неблагодарной работы.

Н.Д. Значит, не только в романах, но и в жизни вы устанавливаете справедливость, как сами ее понимаете, как считаете нужным?

В.П. Совершенно верно. Меня оправдывает то, что так поступают все. Во всяком случае, всем так хочется поступать.

Н.Д. Но это две большие разницы — поступать и хотеть поступить.

В.П. Если б я эту разницу видел, то, наверное, не писал бы книг.

Н.Д. Значит, можно совершать преступления, не оставляя следов?

В.П. Каждый преступник об этом мечтает. Но скажите, Наташа, а зачем мне, автору, такие преступники? Я ведь должен его изобличить, невзирая ни на что. Поэтому следы он всё-таки оставляет, вынужден оставлять, иначе я останусь без работы.

Н.Д. Кстати… Этот ваш кошмарный роман «Банда», по которому сняты пятнадцать серий «Гражданина начальника» и, как я слышала, будет продолжение… А еще «Женщина по средам», «Высшая мера», «Дурные приметы»… Не могу не отдать должное — всё изложено настолько убедительно и достоверно, с таким количеством подробностей, придумать которые невозможно… Сознайтесь, подозреваемый… Вы совершали эти преступления, а потом их описывали?

В.П. Каюсь. Виноват. Но я при этом не оставлял следов.

Н.Д. Неужели милиция так плохо работает?

В.П. Нет, дело не в этом… Я хорошо работаю.

Н.Д. То есть в этих романах описан ваш личный опыт?

В.П. Совершенно верно.

Н.Д. Что-то последнее время не видно ваших новых «трудов».

В.П. Я устал совершать преступления. Годы, знаете ли… Но я соберусь с силами, есть кое-что в задумке.

Н.Д. Будут трупы?

В.П. Обязательно.

Н.Д. Много?

В.П. Как получится. Когда ввязываешься в серьёзное дело, никогда не знаешь, как все обернётся, как всё повернется.

Н.Д. А следы? Как вы уничтожаете следы?

В.П. А я их не оставляю.

Н.Д. Уносите с собой?

В.П. Да, так можно сказать, уношу с собой. И после каждого детектива стараюсь тут же всё стереть из памяти.

Н.Д. Чтобы даже детектор лжи ничего не обнаружил?

В.П. Да, именно так. А что он может обнаружить, в чем меня он может уличить, если в памяти всё стерто, если я нечего не помню, если все события предыдущего детектива подернуты такой дымкой, такой дымкой… Знаете, как в Подмосковье иногда торфяники горят? Вытянутой руки не видно.

Н.Д. Послушайте, подозреваемый, а как вы вообще относитесь к преступнику?

В.П. Очень хорошо.

Н.Д. Почему? Неужели нравственная порча так глубоко проникла в вас? Неужели она вас так захватила? Околдовала?

В.П. Всё гораздо проще. Каждый преступник в моих романах — это я, и каждый следователь — это тоже я, и жертвы тоже… Никого из них я не назову плохим словом, никого не прокляну… В каждом стараюсь найти что-то доброе, светлое, обнадеживающее… Я отдаю им свои самые заветные мысли, впечатления, чувства…

Н.Д. А что получаете взамен?

В.П. А взамен я получаю ту самую убедительность, те самые подробности, которые заставляют вас верить в реальность преступлений, описанных в романе.

Н.Д. Не слишком ли щедрая плата с вашей стороны?

В.П. Возможно. Но для моих героев мне ничего не жаль, гражданин дознаватель. А потом, знаете ли, я ведь не отдаю последнее. Всегда что-нибудь и для себя остаётся.

Н.Д. Чтобы всё это отдать следующему преступлению, следующим преступникам, следователям, жертвам?

В.П. Совершенно верно.

Н.Д. Скажите, подозреваемый, кроме откровенности у вас есть еще какие-нибудь смягчающие обстоятельства? Тяжелое детство? Злобное окружение? Учителя-садисты? Пагубное влияние улицы?

В.П. Знаете, ничем из перечисленного похвастаться не могу. Нормальные учителя, любящие родители… Улица? Разве что улица… Но, как говорится, дай Бог каждому такую улицу! С драками, футбольным мячом, набитым травой, чужими садами…

Н.Д. Стоп-стоп! Вы сказали — чужие сады? Значит, помимо тех статей, которые перечислили, вы еще и в воровстве отметились?

В.П. Отметился. Был грех.

Н.Д. И что же вы там, в чужих садах, воровали?

В.П. Яблоки, абрикосы, груши… Что подвернется.

Н.Д. Когда же вы ступили на этот скользкий путь? В каком возрасте совершили первую свою кражу, первое преступление?

В.П. Видимо, мне было лет двенадцать… Да, примерно так. В книжном магазине украл несколько сот портретов Владимира Ильича Ленина.

Н.Д. Боже! Зачем?

В.П. Из любви к искусству. Я имею в виду искусство воровства.

Н.Д. И не оставили никаких следов?

В.П. Никаких. Я уже тогда не оставлял следов.

Н.Д. Но вас изобличили?

В.П. Как это ни прискорбно… Да. Стукач завелся.

Н.Д. И чем закончилось?

В.П. Вызвали в школу отца.

Н.Д. И что отец? Порол?

В.П. Нет, не порол. Но он был очень огорчен… Тем, что меня разоблачили… С тех пор я работаю в одиночку.

Н.Д. И отца больше не огорчали?

В.П. Больше не огорчал.

Н.Д. Он был вами доволен?

В.П. Да. Думаю, да.

Н.Д. Вы радовали его успехами?

В.П. Мне кажется, он гордился мною.

Н.Д. На дело вместе не ходили?

В.П. Не пришлось, к сожалению… Но он всегда готов был помочь добрым советом, предостережением, опытом.

Н.Д. У него был богатый опыт?

В.П. Да, он из хулиганья.

Н.Д. А образование у него какое-нибудь было? Хоть какое-нибудь?

В.П. Да, как и у меня. Высшее горное. Я закончил тот же факультет, который за двадцать лет до меня закончил он. У него за спиной шахты Сибири, Грузии, Украины… Последние годы Алексей Иванович Пронин преподавал на том же факультете, в том же горном институте, который закончил когда-то.

Н.Д. То есть вы пошли по стопам отца?

В.П. До какого-то времени наши пути совпадали. Потом я ушёл в сторону.

Н.Д. В криминальную?

В.П. Да.

Н.Д. Скажите подозреваемый… А если бы вам запретили писать детективы, совершать, как вы признались, преступления, а затем их описывать… Чем бы вы могли еще заняться?

В.П. В шахту я бы не пошел — потерял квалификацию… Когда-то я воровал цветы для девушек… Получалось. Как хороши, как свежи были розы… У соседей…

Н.Д. Больше не растут?

В.П. Да нет, уже должны бы вырасти… Что я ещё умею… Я неплохой чеканщик, вполне профессионального уровня, я очень даже неплохой переплетчик… А какой я делал самогон! О! Я настаивал на полыни, на мяте, даже на багульнике, хотя багульник, как вам, наверно, известно, очень сильное наркотическое растение. Его собирают на болотах в противогазах… О, мой самогон на багульнике! Очень известные люди приобщались… Называть не буду — святые имена.

Н.Д. А знаете, подозреваемый, самогоноварение — это ведь тоже статья.

В.П. Меня оправдывает чрезвычайно высокое качество моей продукции. И еще одно обстоятельство говорит в мою пользу — давность преступления.

Н.Д. А какой поступок на ваш взгляд не может быть оправдан ничем?

В.П. Убийство из корысти, измена из корысти. Любовь из корысти. И вообще — корысть.

Н.Д. А из-за чего вы можете впасть в безумство? Деньги? Слава? Потревоженное самолюбие? Любовь?

В.П. Скорее, последнее.

Н.Д. И давно вы впадали в такое безумство?

В.П. Я и сейчас ещё не вполне здоров.

Н.Д. А слава вас не интересует?

В.П. Интересует, но не в тех количествах, на которые я могу рассчитывать. Скажем так… Моё тщеславие настолько ненасытно, что я даже не пытаюсь его прикармливать.

Н.Д. Но Нобелевская премия насытит ваше тщеславие?

В.П. Разве что Нобелевская премия. Говорят, совершенно потрясающие фуршеты устраивает шведский король для лауреатов. Хотя я знаю, и в Доме литераторов случаются неплохие…

Н.Д. А за что бы без суда и следствия посадили в тюрьму мужчину?

В.П. За жадность и мелочность.

Н.Д. А глупость вас не раздражает?

В.П. Что вы! Глупые очень часто бывают милыми людьми, с ними гораздо интереснее, чем с умниками. Вот среди умников попадаются дураки совершенно непереносимые.

Н.Д. А за что бы посадили женщину? Измена? Ложь? Предательство?

В.П. За всё за это и за многое другое я бы ее помиловал.

Н.Д. Простили бы?!

В.П. Я сказал — помиловал… Самое страшное наказание, к которому мужчина может приговорить женщину, — это повернуться и уйти. Разве что набросив пиджак на плечи.

Н.Д. А вы можете ненавидеть человека?

В.П. Могу. И кое-кто уже удостоился.

Н.Д. Боже, кто же эти несчастные?

В.П. Все те, кто пытается понравиться той, кого я люблю.

Н.Д. И вы можете убить?

В.П. Без колебаний.

Н.Д. А кого бы вы назвали своим другом?

В.П. Если я могу прийти к человеку в три часа ночи с бутылкой плохой водки и рассказать, что со мной случилось… Такого человека я назову другом.

Н.Д. А есть нечто такое, чего вы никогда бы не смогли сделать?

В.П. Я бы не смог собирать грибы на продажу. Может быть потому, что мне всегда не везло с грибами. Мне ни разу не удавалось собрать грибов вволю.

Н.Д. У вас есть человек, к которому вы могли бы обратиться за помощью, в чём бы она ни заключалась — деньги, крыша над головой, нора, куда можно скрыться от правосудия, например?

В.П. Да.

Н.Д. И спрячет?

В.П. Не задавая лишних вопросов.

Н.Д. Настало время задать вам вопрос о подстрекательстве к особо тяжким преступлениям. По вашему роману вышел фильм «Ворошиловский стрелок». Главный герой в блестящем исполнении Михаила Ульянова опять же убедительно и достоверно, с уймой подробностей, расправляется с нехорошими ребят, которые изнасиловали его внучку. Он продает дачу, покупает винтовку с оптическим прицелом и начинает большую охоту.

В.П. Кстати, решение далеко не новое… Еще в сказании о Гильгамеше, едва ли не самом первом литературном произведении, шесть тысяч лет назад сказано: «Продай дом, купи корабль». Древние знали и ценили вкус дальней дороги. И мой герой тоже отправляется в путь: он становится не тропу возмездия.

Н.Д. Но это и есть подстрекательство. Или нет?

В.П. Наташа, по телевидению показывали недавно забастовку шахтеров. Видели? Здоровенные, молодые мужики лежат на раскладушках и голодают. Забросив руки за голову. А их жены, их изможденные, высохшие жены, носят им воду. Так они протестуют…
Показывают их пустые холодильники, их бледных детей в каких-то обносках. Их страшные жилища, больше напоминающие послевоенные землянки. А они лежат, забросив руки за голову, и смотрят в потолок. Протестуют… Им, оказывается, больше полугода не платят зарплату. А они все это время регулярно выходят на работу, спускаются под землю и ворочаются там, добывая уголь и обогащая какого-то хмыря, который умудрился эту шахту приобрести. У меня вопрос — а почему они не взяли в заложники этого хмыря? Почему не подвесили за ноги в заводоуправлении? Почему они, в конце концов, не сожгли это заводоуправление дотла? Вместо всего этого они лежат на раскладушках и смотрят в потолок. Скучают, простите, — протестуют! Жёны измождены, дети голодные, им даже в школу пойти не в чем. Это до какой же степени нужно измордовать людей, лишить их всякого человеческого достоинства, если единственное, на что он могут решиться, — объявить голодовку! Мой старик решился на большее. Он никого не убил, но, простите, мужского достоинства этих подонков, которые, куражась и веселясь, надругались над его внучкой, лишил. Евнухами выпустил в мир для дальнейшей жизни. Это подстрекательство?

Н.Д. Вы недооцениваете убедительности своих произведений. Многими они воспринимаются как руководство к действию. Вас это не настораживает?

В.П. Меня это радует, поскольку ни к чему дурному я не призываю. Мои герои честны, великодушны, а часто даже самоотверженны. Они влюбляются, они отстаивают свое достоинство достойными методами, они ценят мужскую дружбу, их любят женщины. Что же в этом плохого? И они обладают еще одним качеством, для меня чрезвычайно важным, — они бескорыстны. А. если мне все это удается показать убедительно и достоверно, как вы говорите… Дай Бог.

Н.Д. Скажите, подозреваемый, только откровенно… Откровенность вам зачтется. Ведь вы опять что-то затеваете? Что это будет? Ограбление? Разбой? Убийство?

В.П. Всего понемножку.

Н.Д. А вы знаете, есть такое понятие: «грех сочинительства»? Вам не кажется, что всё описанное вами рано или поздно исполнится, более того, исполняется?

В.П. Я этого не исключаю. Мысль материальна.

Н.Д. Другими словами вы сознательно нарушаете заповеди Христа?

В.П. Разве что одну-две. Не больше. Даже не буду говорить, какие именно, об этом нетрудно догадаться по моим предыдущим ответам.

Н.Д. Любовь?

В.П. Без любви не бывает строчек. Без любви ничего не бывает. Я не питаюсь ненавистью, я не знаю, что такое зависть, никогда не пробовал.

Н.Д. В таком случае — что, по-вашему, любовь?

В.П. Любовь — это всё. Как деньги. Только деньги — всё, когда их нет, а любовь — всё, когда она есть. Я никого не кинул в этой жизни, как выражаются мои герои. Никого не предал. А те прегрешения, которые случались… Господь простит. Надеюсь. Авось, и вы будете ко мне снисходительны, хотя, честно говоря, смягчающих обстоятельств я, похоже, так и не нашёл.

Н.Д. Я только дознаватель. Пусть вашу судьбу решает суд. Скажем так — суд читателей. Он недоступен звону злата, а мысли и дела — он знает наперёд. Как говаривал классик.

Поделиться в соц. сетях

0